Война в Иране и на Украине – это, прежде всего, война за идентичность. Международная безопасность и состояние МО-ВПО в возрастающей степени в целом зависят, как известно, не только от состояния собственно военной безопасности или внутриполитической стабильности, но и множества других – внешних и внутренних -  факторов. Прежде всего, готовности бортьбся за свой суверенитет и идентичность. Это обстоятельство отчетливо проявилось уже в войне США и Израиля против Ирана в 2026 году, которая формально выглядела как война против иранского политического режима за уничтожение ЯО и ракетного потенциала страны, а в реальности – за контроль США над целым мировым регионом, где сконцентрированы транспортные коридоры и огромные залежи углеводородов Персидского залива и Ближнего Востока.

После «победы в Венесуэле» и заявке на господство в Западном полушарии, Ближний Восток –  следующий по приоритетности регион в политике США после АТР, а Европа и Россия с Украиной становятся четвертыми, что и определяет политическое внимание и распределение национальных ресурсов Д. Трампом. Украина и Россия в определенной степени мешают другим достижению результатов по более важным приоритетам, что отнюдь не означает, что они перестают быть таковыми. И не могут перестать потому, что решение большинства мировых проблем (в том числе самых приоритетных) становится невозможным без участия России. Это хорошо видно на оценочном прогнозе Международного энергетического союза, где показано, что даже быстрый рост возобновляемых источников энергии (ВИЭ) не сократит масштабы потребления углеводородов, а, значит, и роли России в будущем. Если продолжить логику, то из этого вытекает вывод: США должны либо взять под контроль суверенитет России, либо просто разделить ее на несколько субъектов, которые будут не способны защищать свой суверенитет.

Во многом война на Украине – продолжение этой политики США, которые сознательно акцентировали на Европейском ТВД против России усилия стран ЕС, не отказываясь от своего контроля над развитием МО-ВПО в мире на других ТВД, но существенно перераспредив ресурсы Запада в пользу приоритетных для США областей планеты – Западного полушария, Ближнего Востока и АТР[1].  Которые, кстати, нормативно были даже закреплены в СНБ и СНО США с конца 2025 года

При этом, до настоящего времени нет ясного и вразумительного ответа на вопрос о том, какая национальная и военная стратегия у России на СВО. Более того,  до настоящего времени не вполне ясна и более общая, общеполитическая  национальная, стратегия России, хотя (по совершенно справедливой оценке  видного военного теоретика И. Даниленко[2])  «Именно военные теоретики и практики первыми осознали тот факт, что обособленное существование военной стратегии без связей и координации со стратегией … национального развития и стратегиями основных сфер жизней…. ущербно»[3].     

В настоящее время формально эта национальная стратегия оформлена в виде нормативного документа под названием «Стратегии национальной безопасности Российской Федерации», утвержденной Президентом России в июле 2021 года (СНБ РФ, Указ президента РФ №400), хотя в условиях 2026 года представляется далекой от современных реалий: сохраняя принципиальную приверженность идее совмещения «в одном флаконе» решения задач безопасности и развития, эта национальная стратегия всё дальше уходит от таких современных реалий,  - как обеспечения военной безопасности, так и развития. Но эта СНБ – слишком общая, вне связи с СВО и войнами последних лет, тем более, изменениями в политике Запада.Она слишком абстрактна и не отвечает даже на принципиальные вопросы 2026 года.

Поэтому критика стратегии СВО России развертывается как с фланга сторонников усиления автаркии[4] и «окончательной» победы на Украине, так и глобалистов-либералов, полагающих необходимым немедленное заключение перемирия на условиях Запада. Сторонники усиления автаркии, в частности, полагают, что эта тенденция не просто набирает силу, но и становится неизбежной и единственно оправданной для России не только в условиях СВО, но и в нарастающих противоречиях с Западом[5].

Либералы фактически требуют возвращения в глобализацию на любых условиях. Но как для первых, так   и вторых, одним из аспектов такой стратегии стала экономическая политика России, которая к 2026 году превратилась в очевидно малоэффективную. Так, например, отражая позицию либералов, редактор «Независимой газеты» К. Ремчуков в статье «В Мюнхене мечтали истощить Россию» утверждает, что модель госкапитализма превращается в «неподъемное бремя» для бюджета. По его оценке, убытки, неэффективность и отсутствие четкой стратегии развития делают российский госсектор и крупный монополистический бизнес уязвимыми в новых внешних условиях». Эти тезисы другой либерал – «полуолигарх» Дерипаска,- использует как отправную точку для обсуждения того, что именно придется менять в экономической политике после завершения конфронтации с Западом. По оценке Дерипаски, при завершении конфликта на Украине и проведении «хорошо спланированных решений» Россия в течение десяти лет способна восстановить темпы роста до 7–8% в год и закрепиться в четверке крупнейших экономик мира. Бизнесмен подчеркивает, что для этого необходима глубокая переработка экономической модели и системные изменения в управлении экономикой и государством. Эта позиция («исправления» государства) характерна для всех либералов.