Новый возможный вариант наиболее вероятного сценария развития может отличаться от существующего, двумя особенностями: во-первых, долей силовых невоенных средств и мер и различиями в региональной политике и приоритетах. Во многом этот вариант вызван именно различиями военно-технического характера в военной политике США в том или ином регионе или в военной политике страны, что, впрочем, всегда было нормой в современной военной истории, если вспомнить, например, опыт наполеоновских войн или войны за независимость в США[1].

Таким образом, если зависимость процесса формирования СО от сценариев развития МО и ВПО – известна, даже очевидна, принципиальна и носит определяющий характер[2], то не менее важно также заметить и влияние обратного процесса: как развитие СО, конкретных военных конфликтов и войн определяет процессы формирования не только ВПО, но и МО. В особенности, когда речь идет об острых фазах развития этих систем, как, например, это происходит в настоящее время в целом ряде регионов планеты. Так, развитие СО в Сирии, на Южном Кавказе и Юго-Востоке европейской части России в настоящее время прямо и буквально ежедневно сказывается на формировании ВПО и даже МО на Среднем и Ближнем Востоке, в Закавказье и на Юго-Востоке Европейской части России. Успехи операции России в Сирии достаточно заметно повлияли, в частности, на состояние МО не только в этом регионе, но и на отношения России с Западом в целом.

Иными словами, хотя отношения субъектов при формировании МО и ВПО выходят далеко за граница силовой, а тем более военно-силовой политики, охватывая такие не силовые области отношений как цивилизационные, гуманитарные, научно-образовательные, культурно-духовные и иные, возрастающее значение в последнее время имеют именно силовые и военно-силовые аспекты, которые требуют специального анализа[3]. При том понимании, что значительные области этих отношений могут и имеют все возрастающее значение с точки зрения силовой (невоенной) политики, т. е. являются частью ВПО и даже СО[4].

Так, создание и развитие гражданских НКО, которые могут при необходимости стать участниками силовой (и даже военно-силовой) политики, – имеет, как известно, прямое отношение к формированию не только МО, но и ВПО и даже СО (если речь идет, в частности, о создании оперативного резерва или ЧВК). Именно так происходило в последние десятилетия во многих государствах и на многих территориях, например, бывшего СССР, когда создание изначально вполне мирных организаций постепенно превращалось в процесс их стремительной эволюции в агрессивные и военизированные структуры, оснащенные не только гражданским оружием, но и даже современным тяжелым вооружением[5]. Их эволюция особенно наглядно проявилась в 80-е годы в Армении и Азербайджане, в Таджикистане и Киргизии, Грузии, Абхазии, наконец, Чечне и на Украине, а в последнее время и в Белоруссии.

В данной работе акцент делается, однако, преимущественно на тех силовых (военных и невоенных) аспектах в политике субъектов СО, которые имеют прямое отношение, прежде всего, к военно-силовым отношениям субъектов и отдельных акторов в формировании МО и ВПО. В частности, например, на значении информационно-когнитивного и цивилизационного силового противоборства, влияющих на формирование СО в России и на постсоветском пространстве, где контроль (с официальной точки зрения США, над постсоветским пространством со стороны России) должен, по их мнению, быть окончательно потерян[6]. Так, например, в этих целях западная военно-политическая коалиция[7], создаваемая на базе западной локальной человеческой цивилизации, делает ставку на разжигании русофобии в бывших советских республиках, создавая, как на Украине, очаги национальной напряженности искусственно. Отрицать организованный и управляемый характер подобной политики в отношении России со стороны более 60 субъектов МО бессмысленно (хотя это и делается). Так, например, 9 декабря 2020 года Генассамблея ООН приняла резолюцию «Проблема милитаризации Автономной Республики Крым и города Севастополь, Украины, а также районов Черного и Азовского морей» на пленарном заседании 74-й сессии организации. Документ поддержали 63 государства, 19 высказались против и 66 стран воздержались. Этот пример – наглядная иллюстрация, как сплоченно действует западная военно-политическая коалиция в мире. «Распределение сил» в мире происходит примерно в соответствии с таким водоразделом.

Другой пример связан с действиями австралийского спецназа. Австралия направила воинский контингент в Афганистан в 2001 году, в течение 13 лет его численность составляла в среднем 1500 военнослужащих. В декабре 2013 года военная база Тарин Кот в провинции Урузган была закрыта, а служившие там солдаты вернулись домой. С 2014 года в Афганистане остались порядка 300 австралийских солдат и офицеров, дислоцированных на международных базах близ Кабула. Главные обвиняемые – элита ВС Австралии – военнослужащие специальной эскадрильи авиадесантной службы (Special AirService, SAS). Они служили в составе многонациональных сил, дислоцированных в Афганистане, но вместо обещанного мира принесли на эту землю нечто совсем другое. По словам командующего вооруженными силами Австралии генерала Ангуса Кэмпбелла, в ходе расследования было «абсолютно достоверно доказано», что австралийские спецназовцы совершили, по меньшей мере, 39 убийств и участвовали в эпизодах запугивания и унижения безоружных людей. Преступления, как заявлено, были совершены в период с 2005 по 2016 год. Расследование, итогом которого и стал отчет, началось в середине 2016-го и длилось чуть менее четырех лет, до конца 2019 года[8].

Действия широкой проамериканской коалиции в мире направлены, прежде всего, против России. Так, например, в декабре 2020 года нейтральная Швейцария поддержала санкции США и ЕС против России из-за Крыма. Позже, в 2023 году, присоединилась к поставкам оружия. Примеров такой политики русофобии множество, но важно подчеркнуть, что эта политика – один из принципов коалиционной политики Запада в отношении России последних десятилетий, которая является высшим приоритетом по отношению к России. И она находит свое современное подтверждение в действиях западной коалиции по отношению ко всем постсоветским странам – от Белоруссии до Киргизии.

К сожалению, далеко не всегда такая политика встречает своевременную и адекватную реакцию со стороны России, что ведет к ограничению её влияния на постсоветском пространстве и наносит ущерб русскому населению[9]. В частности, если в конце 80-х в Киргизии проживали около 1 млн. этнических русских (и больше 100 тыс. украинцев, которых тут тоже все считали русскими), то по переписи 2018 года осталось уже 350 тыс. – чуть больше 5% населения. Более того, отчетливо просматривается тенденция «выдавливания» их из страны в будущем. Нынешние «киргизские русские» стараются держаться подальше от политики. В парламенте Киргизии, который сейчас избирался – на 120 человек всего 3 депутата со славянскими корнями. В ходе проходившего 14 октября 2020 года митинга сторонников премьера Садыра Жапарова, например, «одни спикеры призывали убираться из страны тех, кто не говорит на кыргызском», а другие «возмущались работой журналистов «нетитульной национальности».

В любом случае феномен силового (но не военного) влияния развития СО, войн и военных конфликтов на формирование ЛЧЦ и их коалиций[10], на структуру МО и сценарий развития ВПО, имеет огромное, но далеко не всегда признаваемое, значение. Если в прежней истории человечества войны создавали и разрушали государства, то в современной истории войны и военные конфликты стали частью более общей силовой политики, когда невоенные силовые меры и средства оказывались более эффективны, чем военные средства и меры, хотя они формируют в такой же степени новую реальность СО. Именно так произошло на Украине, а до этого в Грузии, в Румынии, Киргизии и целом ряде других стран. По этому пути может пойти развитие социальных конфликтов в развитых странах – США, Франции, России. Как показали выступления в России в январе 2021 года, самые новые, в том числе неожиданные, формы противоборства могут (и наверняка станут) практикой в отношениях Запада с Россией в будущем. Не случайно, например, что наиболее организованные выступления произошли в Екатеринбурге и Владивостоке, где очень активную работу вели Генеральные консульства США.

Эта современная особенность развития МО, очевидно, пока недооценивается, в частности, когда речь идет о долгосрочном цивилизационном влиянии, которое вытеснило идеологическое влияние в мире и на постсоветском пространстве СССР и России, а в настоящее время усиленно проявляется во влиянии западной, китайской, исламской и индийской ЛЧЦ. Именно цивилизационное влияние может проявиться, прежде всего, в силовых и невоенных формах конфликтов, которые позже трансформируются из качественно новых СО в новые ВПО и МО[11]. Новая «цивилизационная» СО, например, сформировалась на Южном Кавказе, где Армения и Азербайджан вступили в военный конфликт, но только этим конфликтом новая СО отнюдь не ограничена – факторы Турции, Ирана, с одной стороны, и США и Великобритании, с другой, продолжают усиливаться.

Автор: А.И. Подберезкин