Развитие МО-ВПО в 2026 году представляется не просто многовариантным, но и хаотичным, противоречивым, когда оказываются возможными самые неожиданные сценарии. Стратегия России очевидно во многом будет определяться именно тем, какие сценарии и их варианты развития ВПО станут доминирующими. Но в еще большей степени – политико-психологическими факторами, которые оказываются решающими в войне на истощение. Именно соотношение этих факторов, как представляется, стало решающим в первой половине 2026 года. В целом можно, например, согласиться с оценкой авторитетного эксперта, данной в журнале «Форин Аффеарс» в феврале 2026 года: «Войны — это не только противостояние систем, но и борьба воли и выносливости….. Украина страдает от истощения, но не от отчаяния. Хотя Украина сталкивается с трудностями, времени всё меньше и меньше на стороне России, как бы Москва ни пыталась представить ситуацию иначе. Москва не может игнорировать фундаментальное несоответствие между имеющимися у неё военными средствами и политическими целями, которые она стремится достичь»[1].

При этом, до настоящего времени нет ясного и вразумительного ответа на вопрос о том, какая военная стратегия у России на СВО. Более того,  до настоящего времени не вполне ясна и более общая,  национальная, стратегия России, хотя (по совершенно справедливой оценке  видного военного теоретика И. Даниленко[2])  «Именно военные теоретики и практики первыми осознали тот факт, что обособленное существование военной стратегии без связей и координации со стратегией … национального развития и стратегиями основных сфер жизней…. ущербно»[3].  Формально эта национальная стратегия оформлена в виде нормативного документа под названием «Стратегии национальной безопасности Российской Федерации», утвержденной Президентом России в июле 2021 года (СНБ РФ, Указ президента РФ №400), хотя в условиях 2026 года представляется далекой от современных реалий: сохраняя принципиальную приверженность идее совмещения «в одном флаконе» решения задач безопасности и развития, эта национальная стратегия всё дальше уходит от таких современных реалий,  - как обеспечения военной безопасности, так и развития.

Критика стратегии СВО развертывается как с фланга сторонников усиления автаркии[4] и «окончательной» победы на Украине, так и глобалистов-либералов, полагающих необходимым немедленное заключение перемирия на условиях Запада. Сторонники усиления автаркии, в частности, полагают, что эта тенденция не просто набирает силу, но и становится неизбежной и единственно оправданной для России не только в условиях СВО, но и в нарастающих противоречиях с Западом.

Либералы фактически требуют возвращения в глобализацию на любых условиях. Но как для первых, так   и вторых, одним из аспектов такой стратегии стала экономическая политика России, которая в 2026 году превратилась в очевидно малоэффективную. Так, например, отражая позицию либералов, редактор «Независимой газеты» К. Ремчуков в статье «В Мюнхене мечтали истощить Россию» утверждает, что модель госкапитализма превращается в «неподъемное бремя» для бюджета. По его оценке, убытки, неэффективность и отсутствие четкой стратегии развития делают российский госсектор и крупный монополистический бизнес уязвимыми в новых внешних условиях. Эти тезисы другой либерал – «полуолигарх» Дерипаска,- использует как отправную точку для обсуждения того, что именно придется менять в экономической политике после завершения конфронтации с Западом. В этом контексте бизнесмен настаивает на ускоренной диверсификации внешнеэкономических связей России. Он предлагает выстраивать более прагматичное и взаимовыгодное сотрудничество с Китаем, Индией, странами Африки и Латинской Америки. По оценке Дерипаски, при завершении конфликта на Украине и проведении «хорошо спланированных решений» Россия в течение десяти лет способна восстановить темпы роста до 7–8% в год и закрепиться в четверке крупнейших экономик мира. Бизнесмен подчеркивает, что для этого необходима глубокая переработка экономической модели и системные изменения в управлении экономикой и государством. Эта позиция («исправления» государства) характерна для всех либералов.

Примечательно, что  самые разные трактовки и критика существующей стратегии России на СВО происходит при полном молчании Минобороны и Генштаба или огромного по численности военно-научного сообщества, сложившегося в СССР и России (исключая очень слабые попытки некоторых представителей Академии военных наук России).  В отличие от того, что наблюдается за рубежом, где, например, наиболее адекватная оценка дается в Германии: «Расчет делается не на победу через завоевание территорий, а на победу через устойчивость всей системы: важно не то, кто возьмет больше земли, а то, чья система продержится дольше[5]. И далее содержание стратегии раскрывается более подробно и в целом встречает понимание: «Россия удерживает давление ниже той точки, где нестабильной стала бы собственная система, и одновременно пытается массивно перегрузить систему противника — до момента, когда у него рухнут логистика, призыв личного состава,  экономика или вся структура управления. Конфликт завершается не прорывом, а системным сбоем у одной из сторон».

Иными словами, исход СВО там также рассматривается как результат победы в борьбе «за выживание». Эту форму ведения боевых действий в Германии считают, что можно назвать кибернетической: «саморегулируемой системой, которая учится и адаптируется через обратную связь». Концептуальную основу такого подхода можно приписать советскому военному теоретику Александру Свечину. Для Свечина военная стратегия была не планом, а постоянной реакцией на изменение общей обстановки. Там, где Карл фон Клаузевиц ставил в центр решающее сражение, Свечин развивал концепцию системы общей адаптации: война как непрерывный процесс стратегической подстройки. В этом смысле сегодняшняя российская модель — скорее "по Свечину", чем "по Клаузевицу". В итоге можно вывести формулу: «военная модель Свечина плюс цифровизация». Кибернетический способ ведения конфликта означает, что боевые действия организуются как контур управления — ради того, чтобы при минимальных собственных затратах наносить максимальный системный ущерб противнику.

Надо признать, что в наибольшей степени в 2024-2026 годы это удавалось США, которые начали резко снижать издержки на поставки ВВСТ и военную помощь Украины, а затем откровенно получать прямую финансовую и материальную выгоду, поставляя не самые нужные (часто вообще планировавшиеся к уничтожению) ВВСТ. Это – идеальная схема войны. Представьте себе, что СССР, сокращая огромные запасы ВВСТ в 90-е годы, не тратил бы деньги на их уничтожение, а продавал бы в огромных масштабах воюющим сторонам.

Таким образом, мы видим, что разница с прежними попытками "рационализировать" войну в ходе СВО - принципиальна. Если министр обороны США Роберт Макнамара во Вьетнаме пытался постфактум "оцифровать" успех, например, статистикой по числу убитых, то Россия создала алгоритм боевых действий на уровне их организации: от отчетных цифр к данным обратной связи в реальном времени. Этот способ ведения военных действий можно описать как "цифровизированный индустриальный процесс разрушения": Россия ведет боевые действия как фабрика — стандартизировано, на основе больших данных, серийно. Цель — не прежде всего территория, а планомерное истощение систем противника. Эта модель абстрактна и выглядит как процесс, поэтому часто непонятна западным наблюдателям, которые измеряют успех километрами. Российский подход работает на другом уровне абстракции: Запад фокусируется на "величинах запаса" ресурсов Украины, например, на конкретном контроле над территориями, тогда как Россия опирается на "потоковые величины", то есть на соотношение затрат и эффекта во времени.

Одно из самых точных описаний новой формы военных действий пришло из самой России. Юрий Балуевский, бывший начальник Генерального штаба ВС РФ (2004–2008), и Руслан Пухов, директор Центра анализа стратегий и технологий, опубликовали в декабре 2025 года статью "Цифровая война — новая реальность"[6]. В ней они описывают происходящее на Украине, следующим образом: «Главное изменение,- по их словам, заключается в полной прозрачности поля боя: "туман войны" рассеялся. Из-за повсеместных беспилотников, спутниковой связи и сетевых сенсоров возникает единая информационная среда, в которой тактический, оперативный и стратегический уровни функционально сливаются. Границы между уровнями взаимодействия размываются. Второе фундаментальное изменение: тактическое поле боя и глубина пространства на многие десятки километров превращаются в "зоны тотального уничтожения". В таких зонах любое перемещение, любая концентрация сил мгновенно обнаруживается и становится уязвимой для удара. Следствие — крайняя рассредоточенность и очень низкая плотность боевых порядков».

Результат — обесценивание позиции, не обязательно их немедленная сдача. Исчезает укрытие, убежища становятся непригодными для военного использования, логистические пути ломаются. Наступающая пехота получает качественно иной боевой ландшафт: продвижение идет в уже "выпотрошенную" оборону при заметно меньших собственных потерях.В логике кибернетической модели планирующая бомба — не грубый инструмент, а точный элемент контура управления. Низкая стоимость производства, высокая частота применения и растущая точность сочетаются с быстрой обратной связью с поля боя. Эффект достигается не единовременно, а оптимизируется пошагово. Планирующая бомба показательно отражает характер нынешнего боевого столкновения: старая по базовой форме, высокоточная по принципу применению, встроенная в непрерывный, основанный на данных процесс изматывания. Это не признак технологической отсталости, а выражение нового подхода, который ставит боевую эффективность выше технического совершенства.

В итоге можно сказать, что такая стратегия войны побеждает. При условии, что выдерживает экономика России, которая уходит всё глубже в кризис. Главный вопрос – хватит ли выдержки сохранить такую стратегию, чтобы военная победа не кончилась политическим поражением