>>Часть I<<

Мотив и организационные цели

Согласно пункту (a) второй статьи Конвенции ООН против транснациональной организованной преступности (2001 г.), «организованная преступная группа» означает «структурированную группу из трех или более лиц, существующую в течение определенного периода времени и действующую согласованно с целью совершения одного или нескольких тяжких преступлений или правонарушений, признанных таковыми в соответствии с настоящей Конвенцией, для получения, прямо или косвенно, финансовой или иной материальной выгоды»[1].

Под «повстанческим движением» понимается субъект или совокупность субъектов, которые стремятся к радикальному изменению существующего политического и социального порядка. В этих целях они организованно и продолжительно противостоят политической власти (национальной или иностранной), установленной на той или иной территории, посредством эффективной стратегии социальной мобилизации и интенсивного применения силы[2]. Общим признаком большинства повстанческих групп является их стремление установить и осуществлять военно–политический и административный контроль над определенной территорией.

Повстанческие движения могут выступать участниками внутреннего вооруженного конфликта. Согласно Дополнительному протоколу II к Женевской конвенции (1949 г.), внутренние вооруженные конфликты – это вооруженные конфликты, в которых участвует одна или несколько негосударственных вооруженных групп. В зависимости от ситуации военные действия могут происходить между правительственными вооруженными силами и негосударственными вооруженными группами или только между такими группами[3]. Дополнительный протокол II предусматривает, что негосударственные стороны должны устанавливать такой территориальный контроль, «который позволяет им осуществлять непрерывные и согласованные военные действия и применять настоящий Протокол»[4].

Сторонники традиционного подхода отрицают возможность ПО выступать в качестве де-факто повстанцев. Приведем их основные аргументы:

‒ в то время, как агенты политического насилия движимы идеологией и интересом к осуществлению политических изменений, те, кто занимается уголовным насилием, движимы прибылью и интересом к максимизации незаконных доходов[5];

‒ именно мотивы, а не методы, отличают ПО от террористов и повстанцев[6];

‒ тот факт, что у ПО нет ни идеологического профиля, ни четкой политической программы, объясняет различия в характере и динамике уголовного и политического насилия, включая начало и прекращение такого насилия, источники групповой сплоченности и лояльности, а также стратегическое использование насилия[7].

На примере картелей некоторые исследователи показывают, что несмотря на то, что и у таких ПО могут быть политические цели, и повстанцы, в свою очередь, способны получать прибыль от наркоторговли и другого незаконного бизнеса, «эти два типа субъектов придерживаются разных стратегий, преследуют разные организационные цели и имеют противоречивые отношения с государственными органами»[8].

Однако использование мотива в качестве квалифицирующего признака для обнаружения различия между высокоразвитыми ПО и повстанцами представляется ошибочным по ряду причин.

Прежде всего, мотив никак не влияет на то разрушительное воздействие, которое оказывают ПО с корыстной мотивацией на государство и общество. Они также способны устанавливать и осуществлять контроль над территорией, имеют разработанные формы управления и предоставления услуг, сопоставимые с теми, которые предоставляются повстанческими группами, а порой – даже государственными органами, включая обеспечение безопасности, механизмы урегулирования споров и базовую социальную помощь[9]. Фактический захват и управление территорией при помощи легитимизации и принуждения даже в отсутствие декларируемой политической цели являются действиями с де-факто политическими целями, характерными для государств или повстанческих движений. Наглядными примерами могут служить мексиканские картели[10], бразильские банды и «милиции»[11], а также гаитянские группировки[12].

Другой аргумент сторонников традиционного подхода состоит в том, что ПО стремятся избегать прямых и масштабных столкновений с государственными силами; они предпочитают подкупать и кооптировать чиновников, полицию и т. п., а не нападать на государственные власти. Это утверждение также следует поставить под сомнение. Данный аргумент можно применить и к повстанцам, поскольку в силу асимметричности конфликта с их участием они вынуждены действовать партизанскими методами, включая засады и диверсии. При этом ПО способны напрямую противодействовать государству, нередко превосходя в этом отношении повстанческие движения. Примеры – «битвы за Кульякан» 2019 и 2023 годов, когда “Cartel de Sinaloa” развязал боевые действия против мексиканских войск. Другой яркий пример – атака альянса гаитянских банд “Viv Ansanm” в начале 2024 г., которая привела к свержению премьер-министра А.Анри[13].

Сторонники традиционного подхода утверждают, что даже когда ПО напрямую направляют свои вооруженные формирования на государственные силы, они, как правило, делают это способом, не соответствующим «тотальной войне за территориальную гегемонию»[14]. Отдельные авторы считают, что цель ПО состоит не в том, чтобы победить и захватить государство, а в том, чтобы, скорее, «подорвать и подчинить» его себе на ограниченной территории[15]. В качестве подтверждения этого аргумента они апеллируют к постановлениям Международного трибунала по бывшей Югославии, в частности, по «делу Лимая»[16]. Так, некоторые специалисты заявляют, что негосударственные стороны в конфликте стремятся к поражению своих государственных оппонентов ‒ предположение, которое может быть неприменимо к организованному преступному насилию; при этом ПО используют полную силу против государств только тогда, когда они ожидают, что государство неизбежно применит силу против них[17]. Напротив, когда государства применяют насилие только в ответ на насилие и относительно терпимо относятся к другим противоправным действиям, уровень преступного насилия, как правило, остается низким или снижается[18]. Согласно сторонникам традиционного подхода, политические повстанческие группировки ведут себя иначе. Они могут избегать конфронтации с государственными силами в определенное время и в отдельных местах по тактическим соображениям, но их главная стратегическая цель ‒ атаковать государственные силы, когда это возможно, и превзойти государство в обеспечении лояльности и поддержки населения. Эти авторы считают, что неверно называть организацию, предпочитающую мирный и прибыльный способ «сосуществования» с государственными властями, «повстанческой» группой. Кроме того, по мнению некоторых исследователей, в то время как политическое мятежное движение является в высшей степени «процессом конкурентного государственного строительства»[19], в котором мятежники стремятся обеспечить исключительную власть, по крайней мере, в локальных опорных пунктах, ПО предпочитают заключать взаимовыгодные соглашения с государственными агентами. Например, картели часто стремятся получить территориальный контроль на окраинах государств с целью производства и транспортировки наркотиков. На этом фоне территориально базирующиеся повстанческие группы обычно не стремятся к сотрудничеству с государственными властями, а, скорее, оспаривают территориальный контроль и стремятся к формам автономного «повстанческого управления». Типичной стратегической целью повстанческих групп является установление и укрепление исключительного (единоличного) контроля над населением на более или менее четко определенной территории, а не подкуп и кооптация государственных органов власти с целью поддержания параллельных систем незаконного рыночного правления.

Однако при внимательном рассмотрении подобных аргументов становится ясно, что они также исходят из мотива как ключевого квалифицирующего признака, с помощью которого сторонники традиционного подхода пытаются провести различия между негосударственными вооруженными субъектами с корыстной и политической мотивацией. На практике же различия в действиях, продиктованных стремлениями «победить и захватить государство» и «подорвать и подчинить» его себе на ограниченной территории являются несущественными. Так, хотя картели в Мексике не декларируют цели победить и захватить государство, они оказались способны де-факто установить контроль над значительной частью страны ‒ до половины ее территории[20]. Банды Гаити контролируют порядка 85% столицы – г. Порт-о-Пренс[21]. Территориальный контроль на практике осуществляется и в приграничных зонах Колумбии и Венесуэлы со стороны криминализировавшихся FARC–диссидентских организаций[22], а также бандами в бразильских фавелах[23] и в ряде провинций Эквадора[24]. В Мексике, Колумбии и на Гаити отдельные или объединенные в альянсы ПО устанавливают территориальный контроль, сопоставимый с тем, что практикуют повстанцы, или даже превосходящий его. Подчеркнем: речь идет именно о силовом контроле, при котором государство либо не в состоянии оспорить территориальное доминирование ПО, либо может это делать лишь с помощью периодических рейдов и лишь с временной блокадой отдельных районов[25]. Однако, как только правительственные силы их покидают, они снова управляются бандами или картелями. Из этого следует, что данные субъекты не всегда используют только методы кооптации, угроз и коррумпирования. Тот факт, что ПО не заявляют о своей «автономии» или «независимости», мало что меняет с точки зрения результата. Образованные преступными организациями «криминальные границы» могут меняться под силовым давлением государства и группировок–соперников, однако неспособность правительства контролировать территории указывает на то, что степень угроз от высокоразвитых банд и картелей – не меньше, чем от традиционных повстанческих движений.

Таким образом, различия в «организационных целях» ПО и повстанческих движений в реальности, а не в академических дискуссиях («на бумаге»), не слишком заметны. И это неудивительно: «организационные цели» неразрывно связаны с субъективными мотивами. Повстанческое движение может ставить перед собой самые амбициозные цели – захват власти или отделение от государства, но его возможности для их достижения, как правило, ограничены, вследствие чего ни устойчивого территориального контроля, ни критического ущерба правительственным силам оно чаще всего нанести не способно. В то же время крупные ПО с корыстной мотивацией могут никак не декларировать политические цели и стараться избегать прямой конфронтации с государством, однако осуществлять реальный территориальный контроль ради непрерывного обеспечения своей группировки достаточным объемом материально–финансовых ресурсов. Причина этому ‒ в наличии у таких ПО достаточного организационного, кадрового, ресурсного и силового потенциала, позволяющего им осуществлять территориальное доминирование, противодействовать полиции и войскам, а также контролировать значительную часть экономики государства. Такие группировки способны оказывать влияние на принятие решений на уровне политического руководства за счет своей агентуры[26]. Исходя же из формальных критериев, включая мотив и «организационные цели», следовало бы полагать, что повстанческие движения должны представлять гораздо бóльшую угрозу государству, чем высокоразвитые ПО, однако это часто не соответствует реальности – по крайней мере, стран Латинской Америки и Карибского бассейна.

В целом, ответ на вопрос, могут ли ПО выступать как особые формы повстанческого движения, заключается не столько в оценке декларируемых ими мотивов (тем более, что они могут не соответствовать реальным), а в оказываемом ими фактическом воздействии на государство и общество в виде прямого и косвенного ущерба и влияния.

Автор: К.С. Стригунов – профессор Отделения общих проблем войны, мира и армии Академии военных наук, кандидат политических наук.

Статья была опубликована в журнале “Пути к миру и безопасности” № 2 (69)  за 2025г.

>>Часть III<<

>>Часть IV<<