Государственная программа вооружений и стратегия государства. Часть I

В силу возраста я не верю, что от меня может ещё быть какой-то толк. Но если бы в прошлом фортуна поручила мне государство…, думаю, что в самое короткое время я показал бы миру, сколь ценны древние установления[1]

Н. Макиавелли

Значение государственной программы вооружений любого государства зависит, прежде всего, от того значения, которое в политике государства уделяется силе вообще и военной силе, в частности. Традиционно это значение очень велико в диапазоне от «абсолютного» до «очень значительного» значения показателей, хотя иногда и снижается в силу специфических причин в истории того или иного государства. Очевидно, что будущая ГПВ России, принятая в конце 2025 года (но, судя по всему еще не окончательно согласована) должна учитывать эти приоритеты, которые, кстати, в США широко обсуждаются. И не только в связи с традиционными новыми программами (модернизации СНВ и широкомасштабной системы ПРО «Золотой купол»), но и по всему широкому спектру научно-технологического противоборства, которое в современной России сводилось длительное время к ошибочной установке на «импортозамещение»

Как пишут, например, в докладе РЭНД от января 2026 года[2], «Лидерство в области науки и технологий лежит в основе соперничества между США и Китаем,…. Соединенным Штатам следует инвестировать в крупномасштабные эксперименты по созданию или совершенствованию технологий нового поколения, которые позволят обойти существующие подходы. ….Хотя эта “стратегия скачкообразного развития” сопряжена со значительными рисками и потребует дальнейшего анализа, она может оказаться лучшим способом обеспечить технологическое лидерство для Соединенных Штатов. Альтернатива - прямое противостояние грубой силе Китая - заведомо проигрышная ставка (подч. – А.П.)».

В США (и большинстве других государств), напротив, военная сила всегда играла важнейшую роль, нередко доходя до абсолютизации. Очень важно понимать, что военная сила в США не абсолютизируется Д. Трампом, а её применение в непосредственной, прямой форме[3], рассматривается в качестве крайнего средства относительно других силовых средств политики. Особенно, если речь идет о прямом применении военной силы, которое, как известно, более дорогостоящее, чем другое применение силы в политике. В СНБ США – 2025, например, роль военной силы определяется следующим образом в специальном разделе «Управлять миром с помощью силы», где другим силовым средствам отводится не менее важная роль: «Сила является лучшим средством сдерживания. Страны или другие субъекты, поэтому в достаточной степени воздерживаются от угрозы американским интересам…. Кроме того, сила может помочь нам достичь мира, потому что стороны, которые уважают нашу силу, часто обращаются к нам за помощью и с пониманием относятся к нашим усилиям по разрешению конфликтов и поддержанию мира. Поэтому Соединенные Штаты должны поддерживать самую сильную экономику, развивать самые передовые технологии, укреплять культурное здоровье нашего общества и располагать самыми боеспособными вооруженными силами в мире»[4]. Как видно из перечисления, военной силе отводится важная, но не первостепенная роль. Её значение в системе силовых средств политики очень велико, но зависит от эффективности других силовых возможностей, среди которых выделяются финансово-экономические, научно-технологические и культурно-образовательные.

Вместе с тем, военная сила сама создает благоприятный фон для использования таких силовых инструментов, поэтому её значение нельзя недооценивать. В конечном счёте, нередко именно от наличия эффективной военной силы зависит политический результат. Поэтому, подготовка ГПВ уже на самом первом этапе предполагает максимально точный прогноз развития международной и военно-политической обстановки (МО и ВПО), который диктует основные параметры для будущей национальной стратегии и её военной, а также её важнейшей, научно-технической, части. В СССР, например, с приходом к власти М.С. Горбачева искусственно был развит тезис о «падении роли военной силы в период существования ЯО», что неизбежно привело к девальвации ОПК и падению значения ВС СССР в политике, а позже – к катастрофическим внешнеполитическим и внутриполитическим последствиям.

В США, например, в начале 2026 года начато обсуждение таких «наиболее важных направлений» в развитии военно-технической политики, которые, по оценке РЭНД-корпорации, связаны, прежде всего, с ростом американской экономики и опережающими научно-технологическими прорывами в соревновании с КНР, которые, по мнению США, являются неизбежным следствием развития МО-ВПО.

Примечательно, что эксперты не видят вообще других конкурентов США в будущем за исключением Китая, с которым рекомендуется «многостороннее и долгосрочное научно-техническое соперничество, основанное на скачкообразной эскалации». В самом деле, традиционный западный центр силы – Европа – демонстрирует стремительное падение мощи - душевой ВВП Германии с 2007 года вырос на скромные 13%, то есть темпом менее 1% в год. Однако ВВП Франции за это же время вырос ещё меньше - толькона 6%, а в Испании и Италии ВВП вообще упал на 4%. Другие центры силы в мире пока что не стали конкурентами США и, вероятно, встретят с их стороны серьезное сопротивление.

 Именно приоритет научно-технического (скачкообразного) развития определяет военную политику США на будущее. Этот приоритет - традиционен для США, которые изначально считают именно военно-технологическое превосходство обязательным условием не только военной, но и внешней политики страны[5]. В этом смысле существует множество конкретных примеров, подтверждающих такой приоритет с конца 40-х годов прошлого века. Надо признать, что такая политика себя вполне оправдывала. И не только в США, но и в СССР, где после ВОВ ставка была сделана на разработке двух важнейших и самых крупных проектов – создания ЯО и средств его доставки – самолетах и ракетах. Иначе говоря, все послевоенные программы вооружений в США и СССР строились с учетом приоритета военно-технологического соперничества. Даже тогда, как в России в 90-е годы, когда военная политика основывалась на советских фундаментальных и прикладных научно-технологических достижениях и разработках.

Поэтому акцент на конкретных системных программах развития технологий, как в США, так и в СССР, всегда имел приоритетное значение, но, вероятно, существенно ослаб в России в новом столетии, когда масштабы финансирования фактически свернули централизованные НИОКР, которыми вынуждены были за свой счет заниматься сами предприятия ОПК.

Выбор конкретной системы вооружений и военной техники нередко бывает не просто масштабным затратным решением, но и определяющим в военном противоборстве. Особенно когда речь идет о массовом производстве десятков и сотен и даже тысяч систем и видов ВВСТ, как признавал Д. Мантуров по итогам работы промышленности за 2025 год на встрече с президентом России. Эта часть работы, к сожалению, далеко не всегда делается надлежащим – профессионально и даже нравственно - образом, из-за чего страдает не только военное дело, но и вся экономика государств. Расходы на закупки ВВСТ занимают десятки миллиардов долларов ежегодно, занимая значительную часть военных расходов. Во многом такие решения очень субъективны и являются политической конъюнктурой или поиском личной выгоды, результатами противоборства отдельных структур государства и личных амбиций.

Тем не менее, в результате нередко продолжают создаваться малоэффективные вооружения или продолжаются не нужные программы (так, известны случаи, когда ремонты судов продолжаются более 10 лет, а некоторые ремонтируются для того, чтобы… уничтожаться[6]). И, наоборот, забывают развивать НИОКР[7] или расширять производство ВВСТ в достаточном количестве, что, как известно, крайне болезненно отразилось в ходе СВО.